Учебное пособие, написанное академиком Я. К. Гротом, «Русское правописание», изданное в 1894 г.


Книга Г. Роледера «Онанизм», вышедшая из печати в 1927 г. и рассказывающая о лечении пагубной привычки.


Развлекательная и познавательная книга Г. Вагнера и К. Фрейера «Детские игры и развлечения», изданная в 1902 г.


Книга Н. Тяпугина «Народные заблуждения и научная правда об алкоголе», вышедшая из печати в 1926 г.

Неопозитивизм


Краткий очерк истории философии
Под ред. М. Т. Иовчука, Т. И. Ойзермана, И. Я. Щипанова.
М., изд-во «Мысль», 1971 г.
OCR Biografia.Ru


Неопозитивизм («логический атомизм», «логический позитивизм», «логический эмпиризм», «логический анализ» и т. д.) с самого начала сложился как международное философское течение. Важную роль в его возникновении сыграли английский логик, математик и философ Б. Рассел и австрийский философ Л. Витгенштейн. Логический позитивизм зародился в так называемом «Венском кружке», который образовался в начале 20-х годов под руководством М. Шлика и в который входили Р. Карнап, Ф. Франк, О. Нейрат, Г. Хан и др. Наряду с «Венским кружком» и берлинским «Обществом эмпирической философии» (Г. Рейхенбах) в 30-х годах возникли группа «аналитиков» в Англии (А. Айер, Дж. Райл и др.), львовско-варшавская школа в Польше (К. Твардовский, К. Айдукевич, А. Тарский).
Главным идейным источником неопозитивизма был махизм, дополненный конвенционализмом А. Пуанкаре и некоторыми идеями прагматизма. Но представители нового течения пытались устранить характерную для махизма недооценку логической ступени познавательного процесса и использовать результаты, достигнутые развитием современной математической логики. Махисты отстаивали «биолого-экономическую» теорию познания и видели в науке преимущественно метод упорядочения ощущений («элементов»); логические позитивисты выдвинули новое понимание научного познания как логической конструкции на основе чувственных содержаний («чувственных данных»). Неопозитивисты еще более решительно, чем Мах и Авенариус, принялись изгонять из философии «метафизику», объявив,-что философия имеет право на существование не как «мышление о мире», а лишь как «логический анализ языка».
Позитивисты первого поколения (Конт, Спенсер) считали основной вопрос философии, а также другие коренные философские проблемы неразрешимыми из-за слабости и ограниченности человеческого разума; махисты полагали, что основной вопрос философии снимается и разрешается учением о «нейтральных» элементах; неопозитивисты поступили более радикально: они заявили, что и основной вопрос, и все вообще проблемы, считавшиеся ранее философскими, — это мнимые проблемы, или псевдопроблемы, которые нужно не решать, а отбросить как лишенные научного смысла.
Неопозитивисты утверждают, что все наше знание о мире дают только конкретные эмпирические науки. Философия же не может высказать о мире ни одного нового положения сверх того, что говорят о нем отдельные науки, не может создать никакой картины мира. Ее задача состоит в логическом анализе и прояснении тех положений науки и здравого смысла, в которых может быть выражено наше знание о мире.
Сведением философии к логическому анализу неопозитивизм обязан в первую очередь Б. Расселу, который использовал для этого достижения математической логики. Развитие математики в конце XIX — начале XX в., особенно разработка неевклидовых геометрий и создание теории множеств, попытки формализации арифметики, а затем и геометрии потребовали более глубокого анализа логических основ математической науки, исследования природы аксиоматики и т. д. Работы в этом направлении способствовали созданию новой логической дисциплины — математической, или символической, логики. Значительную роль в ее разработке сыграл и сам Б. Рассел. Попытавшись дать строгие в логическом отношении определения математических понятий, Рассел пришел к выводу, что все математические понятия можно свести к отношениям натуральных чисел и что эти отношения в свою очередь имеют чисто логическую природу. В результате, полагал Рассел, вся математика может быть сведена к логике.
При анализе логических основ математики Рассел встретился с логическими парадоксами, одни из которых были известны еще в древности (например, «лжец»), а другие были открыты им самим («класс всех классов, не являющихся членами самих себя»). Рассел усмотрел их корни в несовершенстве нашего языка и предложил ввести ряд правил, ограничивающих пользование языком («теория типов»). В капитальном труде «Principia Mathematica» (1910—1913), написанном совместно с А. Н. Уайтхедом, Рассел разработал систему математической логики, язык которой исключал возможность возникновения парадоксов, которые, таким образом, устранялись чисто логическими средствами.
Убедившись в эффективности метода логического анализа, Рассел сделал вывод, что этот метод может способствовать разрешению и философских проблем, и объявил, что логика составляет сущность философии. Ученик Рассела Л. Витгенштейн уточнил эту мысль, заявив в своем «Логико-философском трактате» (1921), что «философия не теория, а деятельность» (4. 112), состоящая в «критике языка», т. е. в его логическом анализе. Витгенштейн считал, что традиционные философские проблемы основываются на неправильном пользовании языком. Вслед за Расселом он допускал возможность создания совершенного языка, в котором все высказывания были бы либо утверждениями о фактах (эмпирические науки), либо тавтологиями, каковыми он считал все утверждения логики и математики.
Карнапеще более сузил понимание философии, сведя объект ее исследования к логико-синтаксическому анализу языка и объявив, что философские проблемы — это не что иное, как языковые проблемы. Так как все возможное знание выражается в предложениях или сочетаниях слов, то задача философии состоит в том, чтобы уточнить правила соединения слов в предложения, проанализировать логические правила выведения одних предложений из других и т. д. Несомненно, логический анализ языка, в особенности языка науки, не только вполне правомерен, но и необходим. Однако это лишь одна из задач философии, подчиненная более существенным ее задачам, имеющим мировоззренческий характер. Философия — это не только и не столько логика науки, она прежде всего учение о мире с точки зрения вопроса о соотношении материи и сознания.
Хотя философское познание мира опирается на данные конкретных наук, оно дает и нечто новое по сравнению с ними. Научная, марксистская философия изучает наиболее общие законы движения и развития всего материального и духовного мира, чем не занимается никакая другая наука. Философия сейчас, как и на всем протяжении своей истории, включает и проблему человека, и этические, и эстетические проблемы. Отождествляя всю философию лишь с логическим анализом языка, неопозитивисты пытаются исключить из сферы философии почти всю философскую проблематику и тем самым фактически ликвидировать философию.
Эта разрушительная операция осуществляется позитивистами во имя «преодоления метафизики». Одну из важнейших задач логического анализа неопозитивисты видят в том, чтобы отделить предложения, которые имеют смысл, от тех, которые с научной точки зрения его лишены, и «очистить» науку от «бессмысленных» предложений. Так они подходят к постановке весьма важного вопроса о строении научного знания. Воспроизводя старую идею Юма, логические позитивисты вслед за Витгенштейном утверждают, что существуют два принципиально отличных друг от друга вида научного знания: фактуальное и формальное.
Фактуальные, или эмпирические, науки дают нам знание о мире, суждения этих наук имеют синтетический характер, т. е. в них предикат расширяет наше знание субъекта, содержит новую информацию о нем.
Напротив, формальные науки, логика и математика, не несут никакой информации о мире, но дают возможность преобразовывать имеющееся знание о нем. Предложения этих наук ана-литичны, или тавтологичны; они истинны при любом фактическом положении вещей, так как их истинность всецело определяется принятыми правилами языка и потому априорна. Таковы, например, предложения «(Здесь, сейчас) дождь идет или не идет» (AVA) или 7 + 5=12. Из признания аналитического (тавтологического) характера предложений формальных наук следует, что в процессе логического рассуждения имеющееся знание изменяется лишь по форме, но не по содержанию. Как говорит Карнап, «тавтологический характер логики показывает, что всякий вывод тавтологичен. Заключение всегда говорит то же самое, что и посылки (или меньше), но в другой языковой форме. Один факт никогда не может быть выведен из другого». Неопозитивистская концепция фактуального и формального знания представляет собой абсолютизацию того относительного различия между аналитическим и синтетическим компонентами, которое может быть проведено внутри и по отношению к какой-либо системе уже сложившегося, готового знания, но становится неправомерным, если его пытаться распространить на процесс научного познания и возвести в принципиальную видовую противоположность наук, ибо никакой абсолютной грани, отделяющей аналитические суждения от синтетических, не существует, как не существует и абсолютно априорного знания. Хотя изложенная концепция подверглась критике со стороны некоторых видных буржуазных логиков и философов науки (Куайн, Гемпель, Пап), указывавших, в частности, на отсутствие сколько-нибудь надежного критерия аналитичности, большинство неопозитивистов упорно держатся за эту фундаментальную для их учения доктрину или, вернее, догму. Из этой догмы следует, что помимо аналитических (тавтологических) предложений логики и математики осмысленными будут только суждения эмпирических наук, т. е. либо высказывания непосредственно о фактах, либо логические следствия из таких высказываний. Предложения, представляющие собой логические следствия, имеют смысл, если они соответствуют правилам логики и могут быть сведены к эмпирическим предложениям, или высказываниям о фактах. Высказывания о фактах всегда имеют научный смысл, если они действительно не говорят ни о чем другом, кроме фактов. Однако иногда лишь кажется, что предложение высказывает что-либо о фактах, на самом деле оно о них не говорит. Поэтому для того, чтобы выяснить, имеет ли предложение смысл или нет, необходим специальный метод. Такой метод и был предложен неопозитивистами в форме принципа верификации. Суть его состоит в том, что нужно сравнить предложение с фактами, указать конкретные эмпирические условия, при которых.оно будет истинно или же ложно. «Предложение имеет смысл лишь тогда...— писал М. Шлик, — когда я могу указать, при каких обстоятельствах оно было бы истинным и при каких ложным» К Если же мы не можем указать, каким образом следует проверить, истинно ли данное предложение, то мы не можем и понять его и произносим слова, лишенные смысла. Метод проверки (верификации) играет чрезвычайно важную ролы он не только выясняет, истинно предложение или ложно, но и устанавливает, в чем состоит его смысл. Ибо, как говорит Карнап, «предложение высказывает только то, что в нем может быть проверено». Иначе говоря, «значение предложения заключается в методе его проверки». Таким образом, согласно логическим позитивистам, осмысленность суждения (предложения) определяется не его содержанием, но чисто формальным критерием: возможностью точно указать эмпирические условия его истинности.
Применяя принцип верификации, можно, например, легко установить, что предложение «на улице идет дождь» вполне осмысленно, ибо можно указать метод его проверки: выглянуть в окно. Предложения же, носящие «метафизический» характер, например: «Существует всемогущий бог» или «Ничто ничтожествует» (Хайдеггер), бессмысленны и представляют собой псевдопредложения, так как никакой метод их эмпирической проверки не может быть указан. Не только «метафизические» понятия и суждения, но и этические и эстетические суждения неопозитивисты объявили бессмысленными. Подобного рода суждения, по их мнению, не содержат высказываний о фактах, а выражают лишь настроение говорящего, оценку им того или иного поступка, почему и являются псевдопредложениями.
Неопозитивисты уверяют, что принцип верификации отвечает требованиям строгой научности и направлен против бездоказательной спекулятивной метафизики. Поскольку в идеалистической философии накопилось огромное множество искусственных, часто малопонятных терминов и выражений, борьбу неопозитивистов за ясность и четкость языка науки, за точное определение философских понятий можно было бы приветствовать, если бы за ней не скрывалась борьба против материализма.
Подобно позитивистам XIX в. неопозитивисты, говоря о преодолении и изгнании «метафизики», имеют в виду прежде всего признание материалистами объективного существования материального мира и его отражения в сознании человека. Они утверждают, что их философия не есть ни материализм, ни идеализм, что у них своя, «третья линия» в философии. Но в действительности их философия направлена против материализма. Объективную реальность внешнего мира они прямо не отрицают, но всякий «метафизический» вопрос о существовании объективного мира, об объективной природе воспринимаемых в опыте явлений считают псевдовопросом. Этой цели — борьбе против признания объективной реальности — и служит принцип верификации. В самом деле, чтобы верифицировать предложение, нужно указать факты, которые делают его истинным (или ложным). Но что такое факт для неопозитивиста? Это заведомо не объективная реальность, так как все высказывания о ней запрещаются как бессмысленные. Так, например, утверждение о том, что роза, аромат которой я вдыхаю, материальна и существует объективно, равно как и утверждение о том, что она существует лишь в воспринимающем сознании, с точки зрения неопозитивистов, одинаково лишены смысла. Буду ли я считать розу материальной или идеальной, это не повлияет на тот факт, что я чувствую ее запах, и она от этого не станет пахнуть хуже или лучше. И только этот факт, заявляют неопозитивисты, может быть предметом осмысленного высказывания. Отсюда видно, что под фактами неопозитивисты понимают ощущения, переживания — словом, состояния сознания. Значит, в процессе верификации можно сравнить предложение только с «чувственными содержаниями», с «данным» ощущений или переживаний. Все научные понятия, согласно Карнапу, «могут быть сведены к коренным понятиям, которые связаны с «данным», с непосредственным содержанием переживаний...». Но «чувственные содержания» не существуют вне опыта субъекта; принцип верификации, таким образом, неизбежно ведет к солипсизму.
Принцип верификации доставил неопозитивистам немало хлопот. Прежде всего, поскольку сам этот принцип нельзя отнести ни к аналитическим, ни к синтетическим суждениям, ему не находится места в неопозитивистской схеме научного знания и его следует признать бессмысленным. Оказалось, далее, что ни одно утверждение о прошлых или будущих событиях не поддается верификации в том смысле, в каком ее принимали логические позитивисты, и что ни один научный закон или общее суждение типа «все люди смертны» не могут быть верифицированы, ибо верификация всегда относится к данному «чувственному содержанию» или к конечному числу фактов. Стремясь спасти свою доктрину, логические позитивисты пошли сперва на ослабление принципа верификации, заменив актуальную верификацию верифицируемостью, т. е. принципиальной возможностью проверки, а затем подтверждаемостью, т. е. возможностью хотя бы частичного эмпирического подтверждения. Но при этом выявились новые трудности, связанные с крайней неопределенностью понятия частичной подтверждаемости и с обнаружившейся возможностью найти частичное подтверждение даже для таких утверждений, которые считались бессмысленными.
Большие трудности ожидали логических позитивистов и со стороны тех предложений, которые должны были относиться непосредственно к фактам и служить фундаментом науки. Главное требование, которое неопозитивисты предъявили к этим предложениям, состоит в том, что они должны не толковать факты, не говорить об их природе, а только возможно точнее их описывать. Это требование покоится на ошибочном представлении, что факты сами по себе «нейтральны» и что характеристика их как физических или психических явлений есть не констатация непосредственно данного, а логическая конструкция.
Неопозитивисты пытались найти абсолютно достоверные предложения, которые точно констатируют факты. Различные варианты таких предложений они называли «атомарными», «базисными», «элементарными», но чаще всего «протокольными» предложениями. Эти предложения должны были выглядеть примерно так: «NN в интервале времени Т в месте L наблюдал Р». Однако скоро и здесь обнаружились трудности, ибо протокольное предложение, даже если предположить, что оно точно описывает факты, может считаться достоверным лишь в тот момент, когда оно высказывается. В следующий момент его достоверность ставится под сомнение, и оно само нуждается в подтверждении. Неясно также, что именно следует понимать под наблюдаемым явлением.
Стремясь ограничиться только бесспорными «фактами», неопозитивисты в конце концов должны были свести наблюдаемые явления к мимолетным переживаниям наблюдателя, а их описания — к предложениям типа «это зеленое» и т. д. Но если протокольные предложения, для того чтобы быть надежными, должны — как считалось — относиться лишь к чувственным данным, т. е. к ощущениям субъекта, то очевидно, что они могут иметь значение только для данного субъекта, да и то лишь в то время, когда он их испытывает. Этот вывод неизбежно вытекал из феноменалистического признания «чувственных данных» пределом анализа. И с этой стороны логические позитивисты приходили к солипсизму. Утверждение Карнапа о том, что это лишь методологический солипсизм, было весьма слабым утешением для «философов науки».
Чтобы избавиться от солипсизма и придать протокольным предложениям интерсубъективный характер, Нейрат, а вслед за ним и Карнап предложили доктрину «физикализма». С этой точки зрения интерсубъективны не ощущения (которые всегда остаются личными), а поведение человека, его реакции, его физические состояния. Физические события являются общими, доступными всем. Поэтому элементарные предложения должны выражаться на «физикалистском языке», т. е. в терминах физических событий, а не психических состояний. По существу это означало неявный отход от феноменалистических позиций в сторону материализма. Однако физикалисты уверяли, что их доктрина предполагает не признание какой-либо «метафизической» реальности, а лишь изменение языка.
Но и физикализм был плохим выходом. Ведь если протокольные предложения говорят о физических событиях, то принципиальной разницы (в том числе и по степени достоверности) между ними и любыми другими эмипирическими предложениями установить невозможно. К тому же Нейрат заявил, что вообще говорить о сравнении предложений с фактами — значит впадать в метафизику; предложение можно сравнивать только с предложениями. В конце концов неопозитивисты отказались от поисков общезначимых безусловных протокольных предложений и предложили считать любые предложения пригодными для того, чтобы играть роль протокольных и служить базисом научной теории. Для того же, чтобы избежать при этом полного произвола, разрушающего науку, отбор предложений, принимаемых в качестве протокольных, должен производиться на основе соглашения или конвенции компетентных ученых.
Так «эмпиризм» неопозитивистов обнаружил свою несостоятельность, свою неспособность быть адекватным фундаментом научного знания. Главный порок этого эмпиризма состоит в том, что, во-первых, принятый им принцип верификации требует сопоставления высказываний не с объективной реальностью, а лишь с ощущениями субъекта, во-вторых, он исходит из догмы «редукционизма», т. е. считает возможным свести все теоретические положения к элементарным предложениям наблюдения, а все содержание теории — к чувственно данному; в-третьих, он крайне упрощенно понимает процесс подтверждения предложений научной теории, сводя его лишь к пресловутой «верификации»; в-четвертых, он исходит из ошибочного предположения, будто возможно найти один-единственный показатель, отличающий научные предложения от ненаучных, усматривая его опять-таки в принципе верификации.
Вся эта концепция глубоко ошибочна, ибо в действительности теория должна выходить за пределы «данного», непосредственно воспринимаемого, и ее положения содержат больше, чем «предложения наблюдения». Процесс же подтверждения положений теории чрезвычайно сложен, и в нем, как и при установлении научной значимости тех или иных суждений, решающую роль играет общественная практика людей во всем ее многообразии.
Завершением релятивистского извращения основ науки неопозитивистами является понимание ими логической ступени познания, научной теории. Научная теория представляется им логической конструкцией, основанной на чувственных данных, или, что то же самое, на произвольно отобранных высказываниях о фактах. Эта логическая конструкция, или система, предложений должна строиться в соответствии с определенными логическими правилами того языка, который используется для построения данной теории.
Одна из краеугольных идей неопозитивизма, которую нап назвал принципом терпимости, состоит в том, что эти правила и основополагающие для данной научной системы аксиомы и принципы выбираются произвольно, лишь с соблюдением принципа их внутренней непротиворечивости. Благодаря принятию этой доктрины неопозитивисты отходят вправо от всей неокантианской линии в понимании природы научного познания, поскольку, с точки зрения неокантианцев, построение научных объектов совершается в соответствии с логическими законами, независимыми от каждого отдельного субъекта, и сближаются с инструменталистским взглядом на науку. «Мы обладаем, — писал Карнап, — во всех отношениях полной свободой относительно форм языка... пусть любые постулаты и правила выведения умозаключений выбираются произвольно...». Отсюда вытекает, что истинность предложений, образующих научную теорию, определяется исключительно согласованностью этих предложений с условно принятыми правилами построения системы и принятой терминологией и возможностью их сведения к элементарным предложениям. Точка зрения конвенционализма оказывается, таким образом, определяющей для понимания неопозитивистами всех ступеней и сторон научного познания. Этот взгляд исключает самое постановку вопроса об объективной истинности науки и превращает ее в совокупность произвольных гипотез, в лучшем случае лишь более или менее вероятных.
Стало быть, неопозитивизм означает не только разрушение философии, этики и эстетики, но и разрушение самой науки, во имя которой как будто и было начато все предприятие логического анализа.
Несмотря на свой нигилистический характер неопозитивизм получил значительное распространение и поддержку не только в среде профессиональных философов, но и среди ученых капиталистических стран в ряде ведущих отраслей науки. Каждый ученый — стихийный материалист в той мере, в какой он занят конкретным исследованием природы. Но научная теория предполагает не только констатацию, но и обобщение, истолкование наблюдаемых фактов, их философское осмысливание. Когда же ученый в условиях буржуазного общества вступает в область философии, он сразу оказывается в атмосфере, резко враждебной материализму. Как подчеркивал В. И. Ленин, вся обстановка, в которой протекает жизнь и деятельность буржуазных ученых, толкает их в объятия казенной идеалистической философии. Особенности развития современной науки создают возможность идеалистического истолкования ее методов и результатов. Эти особенности были выяснены в труде В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», в котором раскрыты гносеологические корни «физического» идеализма, релятивизма и агностического истолкования новейших открытий науки.
Указанные Лениным гносеологические корни идеалистических заблуждений буржуазных ученых существуют и в настоящее время. Открытие и разработка неевклидовых геометрий, которые показали разнообразие и неисчерпаемость пространственных свойств материи, лишь неполно, приблизительно отображаемых различными геометрическими системами, были ложно истолкованы как свидетельство «краха» представлений о достоверности геометрического знания, как доказательство чисто конвенциональной природы геометрической науки. Возникновение новых систем логики, например логики, для которой закон исключенного третьего не обязателен, было расценено как признание условного характера логических законов.
Особенность и развитие физики микромира также создают почву для идеалистических ошибок. В отличие от объектов классической физики микрообъекты недоступны прямому наблюдению. В ходе эксперимента ученый наблюдает не сами микрочастицы, а лишь показания различных приборов, которые должны регистрировать происходящие микропроцессы. Существование же «элементарной» частицы и ее природа устанавливаются посредством сложных расчетов и математических вычислений, в результате «логического построения» на основе показаний приборов. Отсюда под влиянием идеалистической философии ученый может сделать вывод, будто микрочастица не объективная реальность, а «продукт теории», будто единственная реальность, доступная физику, — это лишь его собственные наблюдения показаний приборов. Так, например, представитель позитивистской, так называемой копенгагенской школы в физике П. Иордан писал: «Позитивизм учит нас, что подлинная физическая реальность — это только совокупность экспериментальных результатов». Так «чувственные содержания», отождествляемые неопозитивистами с реальностью, применительно к физике,оказываются показаниями приборов, используя которые мы строим, по их мнению, произвольные символические схемы «физической реальности».
В отличие от физики XIX в., которая изображала атом в виде маленького упругого материального шарика, современная физика не дает наглядной модели микрочастицы, не может сказать, как «выглядит» мезон или нейтрино. Это обстоятельство нередко вводит в заблуждение ученых, начинающих видеть в атоме лишь «систему формул»; идеалисты же это отсутствие наглядности используют для отрицания объективной реальности микрообъектов, для превращения их в математические символы. В силу своего абстрактно-математического характера физическая теория как бы заслоняет объективную реальность, занимает ее место. Здесь происходит примерно то же, о чем говорил В. И. Ленин: «Материя исчезла, остались одни уравнения».
В условиях быстрого развития теоретической физики, постоянного выдвижения новых теорий, смены одних гипотез другими, возрастания роли математического аппарата, отсутствия наглядности у ученого нередко складывается представление о том, что научная теория создается свободно, творческим усилием мысли. Даже один из крупнейших физиков нашего времени, А. Эйнштейн, нередко критиковавший позитивистов за отрицание объективной реальности, говорил о физической картине мира как о «свободном творении духа» и считал, что она возникает в результате «мысленного конструирования, которое производится свободно и произвольно».
Пустота и бесплодность формализма, к которому неопозитивисты свели логический анализ языка, а тем самым и всю философию, к середине 30-х годов стали настолько очевидными, что логическим позитивистам пришлось пересматривать свое учение. Если раньше они игнорировали содержательную сторону языка науки и занимались лишь формальными синтаксическими правилами, то с конца 30-х годов в работах логических позитивистов все больше и больше внимания уделяется семантическим проблемам, т. е. проблемам значения слов и выражений.
Толчок к развитию семантической проблематики дали работы логика А. Тарского, а затем и американского позитивиста, близкого к прагматизму, Ч. Морриса. Отныне в анализе языка и знаковых систем вообще стали выделять три области: отношение языка к тому, кто его употребляет, — прагматика; отношение между языком и тем, что им обозначается, — семантика; отношение между языковыми выражениями — синтаксис. Все учение, состоящее из этих трех частей, получило название семиотики. С переходом к анализу значения слов и знаков неопозитивисты включили в сферу своего анализа ряд логических, лингвистических, психологических проблем, имеющих большое научное и практическое значение (например, для создания электронных счетно-решающих устройств), а их деятельность частично приняла характер специальных исследований в области лингвистики, логики и т. п. На общей почве семантической проблематики встретились различные школы и течения, с разных сторон подходившие к анализу языка как носителя значения и как формы коммуникации. Группа Карнапа и Тарского углубилась в исследования символических выражений, связанных с вопросами математической логики. Последователи Ричардса — Огдена занялись семантическими проблемами в плане лингвистики. Представители весьма пестрого течения, так называемой общей семантики (А. Кожибский, С. Чейз и др.) попытались использовать семантический анализ языка для «улучшения» общественных отношений, «разрешения» социальных противоречий.
Представители этих школ утверждают, что их учения свободны от философских предпосылок и стоят над борьбой философских партий. В действительности, за немногими исключениями, они не выходят за пределы того субъективно-идеалистического понимания основных проблем философии, которое было развито «Венским кружком».
В Англии начиная с 30-х годов стала складываться особая разновидность неопозитивизма, так называемая лингвистическая философия, которая после второй мировой войны получила преобладающее влияние в английских университетах, особенно в Оксфорде и Кембридже, и распространила его за океан, в США. Представители этой школы (Дж. Райл, Д. Уиздом, Д. Остин, П. Стросон, Ф. Вайсман и др.) черпали вдохновение у позднего Витгенштейна, который с 1929 г. преподавал в Кембридже. Отказавшись от идеи идеального языка, защищавшейся им в первый период, но сохранив и даже усилив свое отрицательное отношение к «метафизике», Витгенштейн объявил единственно правомерной задачей философии исследование обычного разговорного языка, присущих ему форм и способов употребления слов и выражений. Справедливо отрицая возможность «личного языка», признавая коммуникативную функцию языка и считая язык социальным явлением, Витгенштейн, однако, видел в нем не социально-исторически обусловленное средство познания объективного мира (отражения его с помощью определенной знаковой системы) и не проявление внутренних психических процессов, а лишь способ выражения «форм жизни», понимаемых преимущественно в бихевиористском духе как различные типы поведения людей.
Считая, как и раньше, что философские проблемы (в старом смысле слова) возникают исключительно в результате неправильного пользования языком, Витгенштейн утверждал, что цель деятельности философа — «помочь мухе выбраться из мухоловки», т. е. распутывать языковые недоразумения и тем самым устранять философские проблемы. Этой цели должно служить выяснение значения слов. Под значением слов Витгенштейн и его последователи понимали не что иное, как способы применения соответствующего слова в различных языковых ситуациях. Не все лингвистические философы согласились признать эту «терапевтическую» функцию единственной. Но все они считают, что «философия, по существу, имеет лингвистический характер», что философские проблемы могут быть сведены к лингвистическим. Так, согласно Остину, вместо обсуждения извечного вопроса «что есть истина?» следует рассмотреть вопрос о том, каково применение слова «истинно», «как выражение «есть истинно» встречается в высказываниях (sentences) на английском языке?». Аналогичным образом следует поступать со всеми вызывающими сомнение словами и выражениями.
Несмотря на претензию избежать «метафизики», лингвистические философы на деле оказались в плену субъективного идеализма и агностицизма. Язык фактически превратился у них в единственную реальность (по крайней мере, поскольку с ней может иметь дело философия), объективный мир оказался подмененным тем, что о нем говорят, а мышление было отождествлено с языком. Попытки применить семантический анализ в качестве средства «социотерапии», предпринятые Чейзом, Кожибским и другими, сразу же обнаружили не только субъективно-идеалистический характер, но и реакционный политический смысл этого направления.
Подходя к языку с номиналистических и субъективно-идеалистических позиций, семантики этого направления заявили, что имеют значение только те слова, для которых может быть найден соответствующий «референт», или единичный чувственный факт, обозначаемый данным словом. Отсюда делался вывод, что такие слова, как «капитализм», «фашизм», «безработица», и множество других слов, которые выражают не отдельный факт, а нечто общее, лишены смысла. В то же время общие семантики утверждали, что внешний мир, поскольку он имеет для нас значение, есть по преимуществу языковая конструкция, т. е. определяется тем, что о нем говорят люди. Употребляя же для подобных построений такие якобы лишенные смысла слова, как «капитал», «классовая борьба», «эксплуатация», и воображая, что слова эти обозначают некие реальные существования, люди создают себе источник постоянных волнений, противоречий и раздоров. Причина войн, политической борьбы, классовых столкновений — это, по мнению общих семантиков, неправильное употребление слов. Отсюда делается вывод, что для того, чтобы избавить капиталистическое общество от антагонизмов и борьбы, необходимо реформировать язык, устранив из него все эти «опасные» слова. Грубо апологетический характер подобных рассуждений очевиден.
Хотя было бы ошибкой отождествлять неопозитивизм как философское течение с подобными утверждениями «популярной» семантики, все же необходимо учитывать, что именно философия неопозитивизма снабдила этих семантиков той аргументацией, какую они использовали в своих апологетических целях. Таким образом, идеалистическая философия и на этот раз послужила предпосылкой реакционных политических выводов.

продолжение книги ...






Добавлена книга известного в прошлом географа Ю. Г. Саушкина «Москва», под редакцией члена-корреспондента АН СССР Н. Н. Баранского, изданная в 1955 г.


Добавлена книга М. Д. Каммари, Г. Е. Глезермана и др. авторов «Роль народных масс и личности в истории», изданная Гос. изд-м политической литературы в 1957 г.


Добавлена книга «На заре книгопечатания» В. С. Люблинского, изданная "Учпедгизом" в 1959 г. и повествующая о первых книгопечатниках.


Добавлена книга «Я. М. Свердлов. Избранные статьи и речи», изданная в 1939 г. и содержащая речи и статьи известного политического и государственного деятеля.


Добавлена книга «Таежные походы. Сборник эпизодов из истории гражданской войны на Дальнем Востоке», под редакцией М. Горького и др., изданная в 1935 г.


Добавлена брошюра М. Моршанской «Иустин Жук», напечатанная издательством "Прибой" в 1927 г. и рассказывающая о деятельности революционера.


Добавлена книга М. А. Новоселова «Иван Васильевич Бабушкин» о жизни Бабушкина, напечатанная издательством "Молодая Гвардия" в 1954 г.