Учебное пособие, написанное академиком Я. К. Гротом, «Русское правописание», изданное в 1894 г.


Книга Г. Роледера «Онанизм», вышедшая из печати в 1927 г. и рассказывающая о лечении пагубной привычки.


Развлекательная и познавательная книга Г. Вагнера и К. Фрейера «Детские игры и развлечения», изданная в 1902 г.


Книга Н. Тяпугина «Народные заблуждения и научная правда об алкоголе», вышедшая из печати в 1926 г.

Жизнь Глинки


В.Васина-Гроссман. "Жизнь Глинки"
Государственное музыкальное Издательство, Москва, 1957г.
OCR Biografia.Ru

ДЕТСТВО

Ранним утром 20 мая (1 июня н. ст.) 1804 года в селе Новоспасском Смоленской губернии в семье помещика Ивана Николаевича Глинки родился сын Михаил — будущий великий русский композитор. Рождение мальчика было событием, горячо обсуждавшимся в семье. Старший брат новорожденного умер в младенчестве, и потому родители и бабушка с особой тревогой и волнением смотрели на маленькое существо..
Мальчик родился слабым. Выживет ли он? Семья вспоминала различные приметы, ища в них предсказаний для жизни ребенка. Утро его появления на свет было ясным и солнечным, а в старом парке — необычно для этих утренних часов — запел соловей. Никакие суеверные приметы не омрачали семейной радости.
Бабушка Фекла Александровна, мать Ивана Николаевича, была склонна обвинять в смерти старшегo своего внука, родившегося за год до появления на свет Миши Глинки, его молодых и неопытных родителей: не уберегли, не досмотрели. Поэтому вскоре после рождения Миши она потребовала, чтобы он был отдан в полное ее распоряжение: она-то уж сумеет выходить внука — наследника старинного имени и родового поместья. Бабушка сама выбирала ему кормилицу и нянек и следила за воспитанием мальчика, не спуская глаз.
Воспитывался Миша Глинка в соответствии со всеми старинными обычаями и предрассудками. Бабушка больше всего на свете боялась простуды и почти не выпускала внука из своей, всегда жарко натопленной комнаты, кутала его в теплую шубку, независимо от времени года и этим делала его все более изнеженным и слабым.
Бабушкины комнаты были в доме Глинок своего рода маленьким государством со своими законами, с зорко охранявшимися границами. Переступать его границы можно было только с разрешения полновластно господствовавшей там бабушки. Изменять же законы и порядки не дозволялось никому, и потому родители мальчика не могли вмешаться в его воспитание. Самому Мише бабушка позволяла делать все, что угодно, но он был слишком мал, чтобы протестовать против тепличного воспитания. Обитателей в «бабушкином государстве» было немного. Бабушка и Миша были там главными персонами, им прислуживали старая бабушкина горничная и Мишина нянька с «поднянькой». Нянька Татьяна Карповна была пожилая, солидная, ворчливая. Поднянька Авдотья Ивановна — была молодая и веселая женщина, затейница и хохотунья. Она знала великое множество сказок и рассказывала их каждый раз по-другому: новые волшебные приключения встречали на пути героев, по-новому звучали и слова. А когда няня Авдотья пела песни — она тоже по-своему украшала их звонкими, затейливыми переливами голоса.
Эти песни мальчик готов был слушать часами. Все, что делала няня Авдотья — получалось у нее быстро, легко и как-то весело.
За пределы бабушкиных комнат Миша выходил редко. Летом, в праздничные дни бабушка брала его с собой в церковь. Хотя до церкви было очень близко, закладывалась коляска, в нее садилась, шелестя шелковым платьем, бабушка, а рядом с ней Миша, тоже принаряженный, но в неизменной шубке на беличьем меху. В другой коляске ехали родители Миши и его младшая сестра.
В церкви было жарко и душно от множества собиравшихся людей, но Мише нравилось бывать там: он любил слушать пение хора, громкое и торжественное. Слова было трудно разобрать, но в напевах можно было уловить что-то знакомое, иной раз напоминающее некоторые нянины песни. Но всего лучше был колокольный звон! Его заслушивался не только маленький Миша Глинка; слушать новоспасские колокола приходили крестьяне из далеких деревень, приезжали и соседние помещики. У каждого колокола был свой голос и как-будто свой характер: низкие, бархатные звуки большого колокола медленно и важно плыли в воздухе, их перегоняли звуки колоколов поменьше, а самые маленькие колокола трезвонили без умолку, весело перебивая друг друга.
Вернувшись из церкви, Миша еще долго жил впечатлениями от поездки. Ему хотелось как можно лучше, крепче запомнить то, что он видел и слышал. Вооружившись куском мела, он пытался нарисовать на полу бабушкиной комнаты белую новоспасскую церковь, окруженную густыми деревьями. Мальчик довольно ловко изображал колокольный звон, ударяя в два медных таза — большой и поменьше. И много лет спустя, когда в шуме столичной жизни или в далеких странствованиях он вспоминал родное Новоспасское, ему слышался колокольный звон — тихий и задумчивый в вечерние закатные часы; веселый и ликующий летним праздничным утром.
Так прошли первые годы жизни.
Из комнаты бабушки его взяли только тогда, когда она тяжело заболела. Мише было всего шесть лет, но он хорошо запомнил эти дни. Комнаты родителей, где он почти не бывал раньше — показались ему чужими. Чужой показалась ему и бабушкина комната, когда его снова позвали туда уже после смерти Феклы Александровны. От душного запаха лекарств у него закружилась голова. Бабушка лежала в гробу — строгая, далекая, совсем не та, которая так любила и баловала его. Он не смог подойти к ней и долго не понимал, что же случилось?
По-новому пошла Мишина жизнь после смерти бабушки. В ее комнате все переставили, двери, которые раньше так тщательно затворялись,— раскрылись настежь. Он жил теперь в детской комнате вместе с сестрицей Полинькой и Катей, дочерью новой няни — Ирины Федоровны, взятой в помощь няне Авдотье. Маменька — Евгения Андреевна, в течение стольких лет оторванная от сына деспотической любовью бабушки, теперь старалась возместить утраченные годы и обратила на сына все свое внимание. Ей хотелось, чтобы Миша шалил и проказничал, как другие дети его возраста, она все время пыталась вывести его из недетской задумчивости. Но Миша, побегав и посмеявшись, снова начинал думать о чем-то своем и рос удивительно тихим, не похожим на своих сверстников, мальчиком.
Выйдя из бабушкиной комнаты, Миша увидел и услышал так много нового, что он не успевал как следует разобраться в своих впечатлениях. Новоспасский дом и спускающийся к реке Десне парк, по которому ему теперь можно было беспрепятственно бегать, казались ему огромными, и его воображение населяло их героями самых интересных сказок няни Авдотьи.
Он услышал и много новых песен. Их пели девушки, сидя за работой в девичьей или собирая в саду ягоды. Миша потихоньку пробирался поближе и, затаив дыхание, слушал. Песни были такие грустные, что у мальчика сжималось в горле и слезы застилали глаза. Но если бы его спросили, о чем он плачет, он не сумел бы ответить.
В 1812 году, когда Мише было восемь лет, неожиданные события нарушили мирную жизнь новоспасского дома. Все вещи в комнатах сдвинули с их привычных мест, стали укладывать сундуки, громко спорили о том, что нужно брать, а что можно оставить. Все чаще слышались в разговоре взрослых слова: «война» и «Бонапарт». Он и раньше слышал эти слова, но тогда разговоры о войне не касались жизни семьи Глинок. Теперь — нужно было уезжать куда-то в Орел, потому что, как говорили кругом, «Бонапарт наступает, а с ним дванадесять языков». Мише хотелось узнать подробнее — кто такой Бонапарт и что такое «языки», но ни к маменьке, ни к отцу нечего было и думать подойти с расспросами.
Как ни уверяли детей, что едут они в Орел не надолго, Мише было ясно, что и отец, и маменька встревожены и прощаются с родными местами так, как-будто покидают их надолго, если не навсегда. Тревога взрослых передавалась и детям.
Зима, проведенная в Орле, вспоминалась потом Глинке, как бесконечное, томительное и тревожное ожидание. Все окружающие жили ожиданием: жадно ловили вести, то горькие, то радостные. Миша слушал разноречивые рассказы о взятии Бонапартом древней столицы, о пожаре ее, в котором то обвиняли неприятельских солдат, то видели проявление героизма оставшихся жителей, уничтожавших все запасы, чтобы не доставались врагу. Вскоре до Орла начали доходить вести об отступлении неприятельской армии из сожженной Москвы назад, по разоренной и пустынной Смоленской дороге. Рассказывали о подвигах лихих партизанских отрядов, о крестьянской, народной войне против захватчиков, разгоравшейся все шире и шире.
Прислушиваясь к разговорам взрослых, Миша часто думал о том, что происходит сейчас дома, в родном Новоспасском?
А Новоспасское — как и весь Ельнинский уезд, как и вся Смоленщина,— лежало на пути вражеской армии. Бои с наступающими "дванадесятью языками" — разноплеменными, разноязычными наполеоновскими войсками — были здесь особенно жестокими: Смоленск, а затем Бородино, решили судьбу "завоевателя". Война была жестокой и необычной. Она опрокидывала все стратегические законы, исход ее решали не отдельные блистательные победы, а повседневный героизм народа.
В Ельнинском уезде, как и везде, крестьяне-партизаны окружали небольшие отряды противника и уничтожали их, а там, где справиться не могли, уходили в леса, сжигая запасы хлеба и сена — это-то и было самым страшным для наполеоновской армии, оторванной от своего тыла. Партизанские отряды росли и множились: наиболее крупные соединялись с военными частями, в небольших — командирами оказывались люди весьма различные и вовсе не военные: знаменитая старостиха Василиса или какой-нибудь сельский дьячок.
Командиром партизанских действий новоспасских крестьян оказался неожиданно для всех и вероятно для себя самого — священник новоспасской церкви, отец Иван. Миша Глинка хорошо его знал: когда-то, приходя к бабушке, он показал мальчику церковно-славянскую азбуку и был первым его учителем грамоты. Отец Иван, запершись вместе с крестьянами в белой каменной церкви, выдержал осаду неприятеля, которому так и не удалось ворваться в ставшую крепостью церковь.
Когда слух о превращении отца Ивана в партизанского командира дошел до семьи Глинок, Миша никак не мог поверить, что тот самый смиренный и благообразный старик, который учил его грамоте, мог командовать партизанами, мог воевать, как воевали, по Мишиным понятиям, только офицеры и генералы. Он не знал еще, что такие подвиги в тог славный и грозный год совершали многие простые русские люди. Вернувшись домой, Миша услышал не одну историю о героических поступках его земляков, защищавших родину.
Семья Глинок, как и все уроженцы Смоленской губернии, особенно гордилась воззванием Кутузова к «достойным смоленским жителям, любезным соотечественникам». «Враг могразрушить стены ваши, — обращался к ним Кутузов,— обратить в развалины и пепел имущество, но не мог и не возможет победить и покорить сердец ваших. Таковы Россияне».
Так прошла зима 1812 — 1813 года, отмеченная в истории родины великими победами русского народа. Миша в то время был слишком мал, чтобы понять до конца значение этого — всего лишь девятого — года своей жизни, но он запомнился ему как год, совсем непохожий ни на прошлые, ни на последующие. Таким этот год вошел в сознание всего юного поколения, слишком юного, чтобы сражаться, но уже достаточно взрослого, чтобы завидовать старшим братьям и отцам, защищавшим родину. Еще через год, в 1814 году, пятнадцатилетний подросток, будущий великий русский поэт Александр Пушкин писал в своих «Воспоминаниях в Царском Селе»:

Края Москвы, края родные,
Где на заре цветущих лет
Часы беспечности я тратил золотые,
Не зная горестей и бед,
И вы их видели, врагов моей отчизны,
И вас багрила кровь и пламень пожирал!
И в жертву не принес я мщенья вам и жизни,
Вотще лишь гневом дух пылал!..

Три года, прошедшие по возвращении из Орла, не были особенно богаты событиями. Новоспасское стало более людным, жизнь в нем — более шумной. В имении Глинок появились новые люди: архитектор, приехавший перестраивать пострадавший от войны дом, появились учителя для Миши и его сестры Полиньки (младшие сестры и брат были еще малы). Этими учителями были домашний архитектор — он же преподаватель рисования, француженка Роза Ивановна и, наконец, молодая гувернантка Варвара Федоровна Кламмер, обучившая будущего композитора и его сестру бойко читать ноты и разыгрывать в четыре руки модные увертюры французских опер.
Уже в эти, детские годы Глинка жадно тянулся к музыкальным впечатлениям, они в первую очередь и были для него школой музыки, более полезной, чем заучивание «вдолбяшку» заданных гувернанткой упражнений.
В новоспасском доме музыка звучала постоянно: в эти годы семья Глинок жила открыто, часто приезжали гости. Устраивались вечера с танцами, с пением модных французских романсов, с исполнением пьес для фортепьяно и различных ансамблей, для чего привозили крепостных музыкантов из Шмакова, имения родственников Евгении Андреевны Глинки. Для юного Глинки, слышавшего еще мало музыкальных произведений, каждый цз таких вечеров был большим событием. Особенно запомнился ему один вечер, когда музыканты играли квартет известного в то время композитора Бернгарда Крузеля. Мягкие, ласковые звуки музыкальных инструментов, то сливающихся, то как-будто спорящих друг с другом,— произвели на мальчика огромное впечатление. Музыка кончилась, а звуки продолжали петь в его сознании весь вечер, всю ночь, за ними теснились новые, никогда не слышанные, которые хотелось запомнить, спеть, сыграть, записать на нотах. Он слышал музыку, которая звучала в нем самом и не мог понять, что с ним происходит «Музыка — душа моя» — сказал мальчик учителю рисования, упрекавшему его в рассеянности, пытаясь объяснить, что с ним случилось накануне.
Потом музыка уже не вызывала такого смятения чувств, осталось лишь непреодолимое желание слушать ее и участвовать в ней.
Лучше всей слышанной Мишей Глинкой музыки казались ему русские песни, исполнявшиеся музыкантами оркестра его шмаковского дядюшки — Афанасия Андреевича. Песни были переложены для небольшой группы инструментов — флейт, кларнетов, фаготов и валторн.
А когда начинались танцы под оркестр, самым большим наслаждением для мальчика-Глинки было потихоньку пробраться к музыкантам и стараться «подделаться» к их игре, подыгрывая им на скрипке или маленькой флейте.
И еще одним увлечением отмечены последние годы детства Глинки. Он уже давно полюбил чтение, но с тех пор, как один из родственников привез ему старинную книгу с описанием путешествий знаменитого Васко да Гама, чтение книг о природе и жизни далеких стран, сделалось его второй страстью. Самые же увлекательные путешествия, самые опасные приключения придумывал он сам, сидя в саду или в одном из тихих уголков дома с книгой в руках.
И когда осенью 1817 года Глинку повезли в Петербург учиться, он, сидя в дорожной карете, уверял младшую сестру, что они едут открывать новые страны и земли, что о нем будут тоже писать книги, а в новых землях он прежде всего соберет хороших музыкантов и устроит оркестр.

ПАНСИОН

Когда дорожный возок, не слишком изящное, но добротное изделие новоспасского каретника, миновал заставу и покатил, переваливаясь, по широким петербургским улицам, глазам Миши Глинки представилось зрелище, поразившее его своей новизной. Он еще не бывал в таких больших городах, то, что он увидел — никак не походило ни на разбросанный, напоминающий большое село Орел, ни даже на живописный Смоленск. В Смоленске красивее всего был старинный Кремль с пострадавшими от времени, но величавыми и мощными стенами, с древним пятиглавым собором, который, по словам взрослых, не уступал прославленным соборам Новгорода Великого.
Петербург изумил юного Глинку красотой строгих и соразмерных пропорций, правильностью широких и просторных улиц и площадей, так не похожих на живописные раскидистые просторы старых русских городов.
Огромные, величественные здания Петербурга, торжественно возвышавшиеся, не стесняя и не заслоняя друг друга, могли поразить не только воспитанного в глуши мальчика, но и самого взыскательного и бывалого наблюдателя. Петербург недаром называли «Северной Пальмирой» — именем древнего города, славившегося во всем мире красотой своих зданий.
Во всем мире славился и Петербург, в то время насчитывавший всего сто с небольшим лет своего существования.
Стройный шпиль Петропавловской крепости, oгромное здание Зимнего дворца, Казанский собор, только что построенный зодчим Андреем Воронихиным, еще одетое в леса Адмиралтейство — всем этим Петербург мог поспорить с красивейшими городами всего света.
Выдержав экзамен в только что открывшийся Благородный пансион при Педагогическом институте, будущий композитор распростился со своим детством. Живя на частной квартире, в том же доме у Калинкина моста, где помещался пансион, Глинка пользовался несколько большей свободой, чем другие воспитанники. И сама комната его скоро стала центром, где собирались самые живые и любознательные ученики пансиона, чтобы поговорить и поспорить и о пансионских делах, и о том, что происходило за стенами пансиона и просачивалось сквозь них, несмотря на бдительность начальства.
Притягательным центром для воспитанников был гувернер Глинки и трех его товарищей, молодой преподаватель русской словесности, Вильгельм Карлович Кюхельбекер. Любимый лицейский товарищ Пушкина, один из самых одаренных и образованных людей своего времени, страстно влюбленный в русскую литературу, пламенный патриот, несмотря, на иностранное свое имя и происхождение, Кюхельбекер пользовался у пансионского начальства репутацией чудака и сумасброда. На первых порах подсмеивались над ним и ученики, но безошибочная отзывчивость молодости на всякое честное и чистое слово скоро сделала Кюхельбекера одним из самых любимых преподавателей. Общение его с учениками не ограничивалось чтением лекций, он стремился использовать всякий повод для того, чтобы пробудить в юных умах способность критически мыслить и разбираться не только в «словесности», но и в самой действительности.
Кюхельбекер организовал в пансионе литературное общество, куда вошли воспитанники с наиболее яркими художественными интересами. Среди них были Глинка и Лев Пушкин, младший брат поэта. Кюхельбекер часто читал стихи Пушкина, знакомя некоторых самых любимых своих питомцев с вольнолюбивыми стихами поэта. В маленькой комнате мезонина мальчики слушали пламенные строки пушкинской «Вольности»:

Питомцы ветреной Судьбы,
Тираны мира! Трепещите!
А вы, мужайтесь и внемлите,
Восстаньте, падшие рабы!

Голос Вильгельма Карловича звучал гневно, и трепет восторга охватывал его юных слушателей. Глинка скоро почувствовал самую нежную привязанность к своему гувернеру.
Среди преподавателей Благородного пансиона были и другие примечательные лица. Профессор Александр Петрович Куницын (один из учителей Пушкина в Царскосельском лицее), читавший лекции по основам права, смело говорил своим ученикам о естественных правах человека, открыто выступал против закрепощения народа, против тирании самодержавной власти. Говоря о правах человека, он заставлял слушателей задуматься над общественным устройством России того времени, над бесправием народа...
Недаром, вспоминая лицейские годы, Пушкин посвятил Куницыну такие строки:

Куницыну дань сердца и вина!
Он создал нас, он воспитал наш пламень,
Поставлен им краеугольный камень,
Им чистая лампада возжена *.

Общим с Пушкиным учителем Глинки был и профессор Александр Иванович Галич, читавший лекции по истории философии.
Три таких «вольнодумца», как Кюхельбекер, Куницын и Галич (а к ним можно прибавить и еще некоторые имена), конечно, не могли долго продержаться в стенах учебного заведения того времени. Слух об опасных идеях, проповедуемых с кафедр Педагогического института и Благородного пансиона, распространялся все шире и, наконец, — последовал крах.
Толчком к этому послужило чтение Кюхельбекером его стихотворения «Поэты» в «Вольном обще- стве любителей российской словесности». Узнав о ссылке Пушкина, только что блистательно дебютировавшего своей поэмой «Руслан и Людмила», Кюхельбекер обратил к своему лицейскому товарищу такие строки:

И ты — наш юный Корифей,—
Певец любви, певец Руслана!
Что для тебя шипенье змей,
Что крик и филина и врана.

* Строфа стихотворения «19 октября 1825 года», не вошедшая в окончательный текст.

Стихи были напечатаны. «Филина и врана»— это было уж слишком; простить другу опального поэта такие слова, адресованные клеветникам и доносчикам, было не в обычаях того времени.
Педагогическая деятельность Кюхельбекера закончилась: он был отчислен из состава преподавателей пансиона.
Воспитанники не хотели примириться с его увольнением, и в классе, где, учился Лев Пушкин, вспыхнул «бунт». Лев Пушкин, вспыльчивый и порывистый, видимо, решил отомстить не только за любимого учителя, но и за сосланного брата.
«Бунт», учиненный мальчиками-пансионерами, оказался достаточным предлогом для строжайшего расследования порядков в Университете и пансионе. Расследование установило, что «философские и исторические науки преподаются в духе, противном христианству», и привело к изгнанию самых одаренных и передовых профессоров.
Памятью же о всех этих событиях остались строчки в комедии Грибоедова «Горе от ума», вложенные в уста княгини Тугоуховской:

Нет, в Петербурге институт
Пе-да-го-гический, так кажется зовут?
Там упражняются в расколах и безверье
Профессоры...

Глинка, молчаливый и задумчивый юноша, всегда погруженный в музыкальные мечты, преданный одной музыке,— не мог, однако, пройти мимо пансионских событий.
Это было первое его столкновение с российской действительностью: он увидел, какая жестокая расправа уготована самым лучшим людям России: Пушкину, Кюхельбекеру, Куницыну, Галичу и другим. Но он не знал, что судьба сделает его свидетелем расправ еще более жестоких.
«Ученье у нас в совершенном упадке»,— писал Глинка матери в 1822 году. И действительно, после изгнания передовых профессоров, в пансионе установилась казенная, душная атмосфера. Утешением воспитанников был только добрейший подъинспектор Иван Екимович Колмаков. В пансионе он был знаменит главным образом своими чудачествами: внимание учеников сразу привлекла его манера моргать глазами и подергивать всползающий куда-то вверх жилет. Говорил он отрывистыми, короткими фразами, прерывая сам себя любимым словечком: «довольно!» По этому поводу складывались куплеты, распеваемые на популярные мотивы, в чем принимал участие и будущий композитор. Глинка научился в совершенстве копировать Колмакова со всеми его ужимками, словечками и в течение долгих лет забавлял этим своих старых товарищей. Однако более внимательное знакомство с Иваном Екимовичем выясняло, что это человек образованный, фанатически преданный науке и одаренный незаурядным художественным вкусом.
Музыка в пансионском обучении занимала довольно видное место, и талант Глинки мог развиваться свободно. Уроки музыки он брал у лучших петербургских учителей того времени: скрипача Франца Бема, пианиста Джона Фильда, а затем Шарля Майера. Под их руководством созрел исполнительский талант юноши, развился музыкальный вкус. Глинка жадно ловил каждую возможность слушать музыку, в свободные дни он посещал театр, где ставились оперы и балеты прославленных французских и итальянских композиторов. Ему особенно понравилась опера «Водовоз» Луиджи Керубини. Это была правдивая история о том, как водовоз и его семья, выполняя долг благодарности и рискуя жизнью, помогли спастись супружеской чете, преследуемой всевластным министром французского двора — кардиналом Мазарини. Глинку привлекал и сюжет оперы и ее музыка, то пылкая и полная драматизма, то простодушная и трогательная.
Занятия музыкой происходили и на каникулах в Новоспасском, где Глинка с увлечением играл на скрипке в дядюшкином оркестре.
В 1822 году «воспитанник Михаил Глинка» окончил Благородный пансион. На торжественном акте в день выпуска, когда лучшие из выпускников, как обычно, показывали свои таланты, он сыграл вместе со своим учителем Майером блестящий, виртуозный концерт Гуммеля. Талант молодого музыканта был замечен — слушатели почувствовали в этом исполнении нечто большее, чем игру одаренного любителя музыки. Но родные Глинки, да и сам будущий композитор, еще не знали что музыка станет основным делом его жизни. Все еще было впереди!

ЮНЫЕ ГОДЫ

Окончив пансион, Глинка по образу жизни мало отличался от своих сверстников. Отцу хотелось, чтобы он поступил на службу в иностранную коллегию — этот род деятельности был и вовсе необременителен, и вводил молодого человека в избранное петербургское общество. Подчиняясь воле отца, Глинка начал изучать дипломатический французский язык. Поступил он, однако, не в иностранную коллегию, а в Главное управление путей сообщения на должность помощника секретаря.
Летом 1823 года, еще до зачисления на службу, Глинка совершил поездку на Кавказ, по совету докторов, рекомендовавших ему для укрепления здоровья целебные кавказские воды. Пятигорск и Кисловодск в то время совсем не походили на современные благоустроенные курорты. Это были маленькие городки, дома которых не могли вместить всех приехавших лечиться, и потому многим приходилось довольствоваться войлочной палаткой. Больные (и Глинка в том числе) принимали лечебные ванны прямо в естественном водоеме, где била струя горячей воды. Это примитивное лечение не только не принесло пользы Глинке, но даже повредило. Зато впечатлений от поездки он получил множество.
Он видел величественную природу Кавказа, горы, покрытые густыми зарослями кустарника и дикого винограда, наблюдал жизнь кавказских аулов, побывал на народных праздниках с традиционной джигитовкой — состязанием всадников, играми и плясками под музыку, совсем непохожую на все слышанное им ранее. Эти впечатления глубоко запали в память и много лет спустя нашла отражение в творчестве Глинки.
Официальное положение Глинки — чиновника Главного управления путей сообщения ничего общего с музыкой не имело.
Но существовала и другая сторона его жизни, о значении которой тогда не догадывался никто из родных и друзей Глинки. Это было все, связанное с музыкой. Везде, где только было можно: на музыкальных вечерах в знакомых домах, в театральных и концертных залах, в Новоспасском и Шмакове в любимых занятиях с дядюшкиным оркестром, накапливал Глинка музыкальные знания, и затем применял их в своих первых композиторских опытах. Глинка охотно принимал участие в светских музыкальных вечерах, играл на фортепьяно и пел, исправно посещал балы, как все молодые люди его возраста. Его музыкальный вкус становился строже и взыскательнее, высшим наслаждением для него было исполнение классической музыки: Бетховена, Моцарта, Керубини, Мегюля. Он почти ежедневно ходил к своему бывшему учителю — Майеру, играть вместе с ним сочинения своих любимых композиторов. Майер видел теперь в Глинке не ученика, а собрата по искусству и уроки заменились совместным музицированием и беседами о музыке.

продолжение книги...






Добавлена книга известного в прошлом географа Ю. Г. Саушкина «Москва», под редакцией члена-корреспондента АН СССР Н. Н. Баранского, изданная в 1955 г.


Добавлена книга М. Д. Каммари, Г. Е. Глезермана и др. авторов «Роль народных масс и личности в истории», изданная Гос. изд-м политической литературы в 1957 г.


Добавлена книга «На заре книгопечатания» В. С. Люблинского, изданная "Учпедгизом" в 1959 г. и повествующая о первых книгопечатниках.


Добавлена книга «Я. М. Свердлов. Избранные статьи и речи», изданная в 1939 г. и содержащая речи и статьи известного политического и государственного деятеля.


Добавлена книга «Таежные походы. Сборник эпизодов из истории гражданской войны на Дальнем Востоке», под редакцией М. Горького и др., изданная в 1935 г.


Добавлена брошюра М. Моршанской «Иустин Жук», напечатанная издательством "Прибой" в 1927 г. и рассказывающая о деятельности революционера.


Добавлена книга М. А. Новоселова «Иван Васильевич Бабушкин» о жизни Бабушкина, напечатанная издательством "Молодая Гвардия" в 1954 г.